Денис Баринов

20 января 2016

Price Water House.
Беседа с экспертом состоялась во время работы форсайт-сессии «Будущее науки» 22 декабря 2015 года.

– Денис Александрович, первый вопрос такой. Вы занимаетесь связкой между бизнесом и наукой, той самой, которая в России никак не разовьется. Можете рассказать, как это сегодня работает на Западе?

– Да, в мире эта связка, в отличие от России, работает довольно эффективно. Вот, например, известный проект BRAIN (Brain Research through Advancing Innovative Neurotechnologies), направленный на исследование человеческого мозга. Это как раз пример тесного взаимодействия между крупными компаниями – например, Google или IBM – и ведущими университетами по вопросам исследования мозга и развития нейротехнологий. 

Есть несколько форматов такого взаимодействия. Один из них – это когда корпорации напрямую покупают, заказывают часть работы у университетов, либо они финансируют какие-то конкретные разработки, либо они открывают, например, совместные компании или даже налаживают совместные производства. 

У нас в России есть несколько таких примеров: например, тот же самый питерский Политех, который делает президентский проект «Кортеж» в сотрудничестве с рядом международных компаний. У них есть собственные сборочные линии, сборочный цех, где они собирают, собственно, этот автомобиль. Но таких примеров в России пока единицы. 

Почему? Недавно у нас был такой случай: один из институтов разработал продукт в сфере биотехнологий, а потом все права на него перешли к компании, которая с ним сотрудничала. И там случилось что-то вроде скандала: мол, мы вместе работали, а вы у нас украли разработку, хотя на самом деле у них был контракт, где изначально прописали, что ноу-хау переходит к компании. Поэтому я считаю, что нашей науке не хватает, наверное, неких компетенций взаимодействия с бизнесом. Ведь в ведущих топ-университетах мира обязательно наличие проектного офиса, который обеспечивает административную поддержку. То есть нужно понимание бизнес-составляющей работы со стороны ученых...

– Но вам не кажется, что наш российский бизнес также крайне пассивен в этом вопросе? От кого вообще должна в первую очередь исходить инициатива, на ваш взгляд?

– Это, извините за банальность, дорога с двусторонним движением. А по моему опыту работы в МГУ могу сказать, что до сих пор была обратная ситуация. Приходили сами компании и говорили: «Давайте делать что-то вместе. Давайте вместе работать». А со стороны университета была даже не пассивность, а огромное количество бюрократических процедур, которые не позволяли наладить сотрудничество. 

И еще: есть такая проблема, когда у нас очень интересные ученые, делающие передовые разработки, они как бы замкнуты в некоем анклаве, они совершенно не понимают, как и зачем им нужно выходить на рынок технологий.

– А вот на Западе есть такая профессия – technology broker...

– У нас это активно обсуждается последние лет восемь, так называемые «упаковочные» компании. То есть это компания, которая берет на себя все вопросы, связанные с «упаковкой» того, что изобретено, представлением его в коммерчески приемлемом виде (подготовка, например, к тендерам по госзаказу). Ведь часто не удается получить финансирование по той простой причине, что не могут правильно подать заявку на тендер. 

В МГУ у нас была попытка создать вот такого технологического брокера, но пока не на уровне институциональном, не на уровне университета, а на уровне отдельных факультетов, где есть отдельные маленькие проектные офисы, где люди берут на себя функцию, собственно, по взаимодействию с органом власти, с коммерческим предприятием для того, чтобы продвигать те или иные разработки.

– Можно назвать какие-то потенциально интересные с коммерческой точки зрения российские вузы? 

– Мы сейчас, конечно, смотрим прежде всего на те вузы, которые входят в проект «5-100». И надо сказать, что хорошая новость в том, что интересные и где-то даже прорывные разработки – они есть. Это МФТИ, МИФИ, «Фабрика 4.0», питерский Политех. Их разработки действительно являются, во-первых, уникальными, а во-вторых – находящими отклик, в том числе и у зарубежных партнеров. Плохая новость в том, что это единичные примеры. Тот же проект «Президентский кортеж» – насколько он действительно может весь вуз тянуть за собой, чтобы появлялись ростки каких-то перспективных разработок на каждом отдельном факультете, на каждой отдельной кафедре? 

А если мы возьмем вообще какой-то средний вуз, то там будет картина такая: есть там две точки, где теплится жизнь, где что-то происходит, и остальные 80% – темная материя, темная масса, где, собственно, сложно ожидать каких-то прорывов. 

Это вопрос и кадрового состава вузов, и вопрос того, что там у нас с системой образования, ведь значительная часть людей, которые сейчас сидят в вузах, они сидят там не потому, что они большие ученые, а потому, что им больше некуда пойти.

– Но если говорить о «научной стратегии» до 2035 года, что с ее помощью можно исправить вот в этой грустной реальности?

– Это вопрос системного подхода к тому, что мы называем российской наукой. И системный подход начинается со школы. Он начинается не с университета, он начинается со школьного образования. Понятно, что ростки-то закладываются в том числе именно там. Кружки там по робототехнике и так далее – это же школьники, не студенты. И их целенаправленное развитие является важной частью формирования какого-то научного дискурса в обществе, которого, увы, пока нет. 

Да, есть примеры успешных проектов. Вот МФТИ сотрудничает с целым рядом крупных коммерческих организаций и делает большие проекты. Но все эти успехи, вот эти ростки, которые можно заметить, достигаются с помощью очень значимой концентрации ресурсов, за счет героических усилий отдельно взятых людей. А так не должно быть. 

В США весь процесс от начала вашего обучения в вузе и до запуска своей собственной маленькой инновационной компании – он понятен, понятные шаги, что нужно делать, когда, куда нужно идти. Все зависит только от вас, есть ли у вас что-то интересное или нет. А в России это уравнение со всеми неизвестными. 

Каждый раз это открытие Америки заново. Каждый раз это какие-то титанические усилия, чтобы перейти на следующую стадию.

– Еще такой вопрос, может быть, несколько неожиданный. Но вот некоторые задаются сегодня вопросом: нужна ли нам вообще своя национальная наука? Мол, наука развивается глобально и нет никакого смысла в территориальной привязке...

– Я вижу два аспекта этого вопроса. Первый, связанный с международным сотрудничеством. И да, это то, что сложно «импортозаместить». Без международных коллабораций достичь чего-то выдающегося вряд ли получится. Очень много компетенций в мире наработано, и просто так вариться в своем собственном соку не получится. 

Но, с другой стороны, вопрос, что национальная наука не нужна, на мой взгляд, не совсем корректен, потому что пространственный фактор, несмотря на сетевую организацию, играет свою роль. Самые успешные инновационные кластеры – мировые, у них история создания одна и та же: был университет, вокруг университета сформировалось несколько спин-оффов, потом подтянулись инфраструктурные компании, потом крупный бизнес. 

То есть в любом случае это огромное влияние на социально-экономическое развитие региона, где все это находится. Туда приезжают ученые, туда приходят компании и т. д. Отдать на аутсорсинг науку не получится. Особенно учитывая происходящие изменения внешней ситуации. Тут важно не остаться не только без говядины, но у без собственной научной школы.

Беседа с экспертом состоялась во время работы форсайт-сессии «Будущее науки» 22 декабря 2015 года

Источник: Портал «Стратегия научно-технологического развития Российской Федерации»

Теги: Стратегия научно-технологического развития России Форсайт-сессия Будущее науки Фонд «Центр стратегических разработок» Price Water House