Сергей Водопетов: "Государство не создает запроса на научную деятельность"

22 марта 2016

Сергей Водопетов, к. п. н., доцент кафедры политологии и международных отношений РГСУ, зам. руководителя Главного управления по информационной политике Московской области

– Сергей Вячеславович, что мешает российской науке быть эффективной? Мы, к сожалению, сейчас отстаем не от США и европейских стран по количеству научных публикаций, а уже Иран нас догоняет, не говоря уже о Китае, Индии и Бразилии...
– Современный мир стремителен. Общественные институты меняются, власть меняется, и наука тоже должна меняться, двигаться вперед. Это движение должно кем-то возглавляться, как-то оцениваться. Раньше Академия наук собирала вокруг себя "наукеров", являя собой вершину иерархии. Прошла реформа, но мне кажется, что она имела больше хозяйственный смысл, нежели содержательный. Сейчас РАН – один из важных, значимых, известный, с хорошим гуд-виллом институт, но при этом – один из. И это первая, организационная история – отсутствие локомотива. Второй момент – в России наука сама себя не мотивирует, не подпитывает. Научная деятельность живет сама в себе. Интеграции с практикой мало. Если с техническими науками чуть лучше – есть смычка, которая закладывалась изначально, – МАИ, МЭИ, РГУ нефти и газа и другие, где вуз встроен в отрасль, то гуманитарии не востребованы в целом. Есть талантливые люди, которые, в силу своих способностей, прикладывают себя в выбранную ими сферу. Инфраструктура поддержки идей, если и есть, то она номинальная. Приведу близкий мне пример – политология, которая, как наука о политике, живет самостоятельно от политики. Государство не сформировало запрос на это научное знание. И это знание – это не просто комментарии от политологов в СМИ, оценивающих конкретное локальное событие, а это планирование, прогнозирование действий сложных систем, технологии управления. С другой стороны, и наука сама не предложила ничего государству для вовлечения в какую-то практическую деятельность. Политика живет без штатной должности "политолог", а политологи – без реальной практики применения своих знаний. Страна идет в прорыв, а для организации экспертной дискуссии пользуемся инструментарием 1960-х годов, который разработан американскими think-tank – метод Дельфы, мозговой штурм, групповое фокусированное интервью. И, собственно говоря, это все, чем пользуемся сейчас. Это два. Три – государство не создало запроса на научную деятельность. Через конкретный, видимый заказ, через живую экономику. У нас государство мобилизационное, мы можем вокруг одной, двух, трех, как говорят, до семи ключевых ситуаций сделать приоритетными. Мы в истории уже это делали – был план ГОЭРЛО, была полная радиофикация, система пятилетнего планирования, был атом, был и космос. Лидеры страны ставили задачи и ожидали от науки не слов, а работающих изделий. Это был тот приоритет, на который государство работало, и было понимание – а зачем мы это делаем? Четвертый фактор – сейчас в мире происходит такое глобальное переосмысление науки, все идет в межсистемные, междисциплинарные связи, а российская наука в попытках достигнуть прорыва на каком-то одном направлении делает акценты на конкретном предмете. Вы задали вопрос о статьях в начале интервью. Сейчас количество отказов о допуске научной работы на диссертационную защиту из-за несоответствия формальным требованиям стало огромным. Те, кому отказали – должны переписать работы, те, кто только готовится к защите – должны быть максимально сфокусированы на предмете. Отражается это в научных материалах, статьях? Безусловно. Мотивирован ли такой отказник-новатор двигаться в научном русле? Вряд ли. В итоге это атомизирует науку, закрывает ее саму в себе, а движение к одиночеству не приводит к развитию. Пятый фактор – отсутствие интеграции науки технической и гуманитарной. Все работает на личных ощущениях. Места, где технарь мог бы поговорить с гуманитарием по конкретной задаче, – его просто нет. Совсем недавно разговаривал с разработчиками экзоскелета. Разработка прорывная, но выглядит, как танковый еж. Спросил, делались ли исследования потребительского свойства – красота, удобство пользования, – но мой вопрос вызвал недоумение. Туполев говорил, что только красивые самолеты хорошо летают. Думаю, его слова можно применить к любому продукту. Все, что делается на прорыв, должно быть красиво.
– Вы считаете, что социальные изменения и научный прогресс тесно связаны друг с другом?
– Да, это важный вопрос: возможно ли осуществить какие-то технологические прорывы без прорывов в социальном устройстве? Мой ответ – нет. Как пример возьму самых больших игроков инфраструктуры развития страны – "Сколково", РВК, "Роснано". Сейчас говорят о необходимости их перезагрузки, что не видно какой-то конкретной отдачи от данных структур, и что разочарованное государство отзывает "мандат" всевластия. Но на каком этапе возникло разочарование? У них одинаковый диагноз – думаю, в самом начале, когда исходно не договорились о результате или договорились так, кто каждый понял чего-то свое. Все эти институты были призваны создать новую экосистему развития. Новый принцип мышления. Новый принцип взаимодействия. Государство же, как заказчик, может выступать в основном как бухгалтер – считать средства и план "по валу". Представляете, какой разрыв в самой структуре диалога, ожиданиях друг от друга? И это мы говорим только об отношениях двух акторов – "заказчика" и "исполнителя". Теперь следующий шаг: представляете, какой объем работы нужно проделать для того, чтобы разговаривать с представителями реального сектора, с теми, кто работает "на земле" и кто войдет в состав той самой экосистемы, – нужно собрать инициативных людей, убедить их, вовлечь в работу, на каждом этапе демонстрировать открытость и прозрачность расходов, иметь четкую стратегию и иметь смелость ее менять, если она не действительна, изменения должны быть очевидны всем, кто вовлечен в процесс, и каждый должен понимать вектор движения. Это сложно и требует определенных навыков. Это тоже технология – социальные, политические отношения, разработка стратегии, измерение изменений и т. д. Но этот пласт просто не был включен в деятельность этих институтов. Почему? Возможно, потому, что лоббистские возможности позволили им жить, развиваться несколько лет без пристального внимания государства. Возможно, недооценили важность коммуникации со сложным, многоликим партнером – властью, недооценили сложность построения социальной системы – экосистемы, не сформировали внеденежную мотивационную модель и вот пришли к тому, что и экосистемы нет, и к организациям, в которых работают действительно большие умницы, есть вопрос.
– Все-таки для российской науки, в том числе науки гуманитарной, какими должны быть основные приоритетные направления исследований с учетом тех запросов, которые стоят перед страной?
– Отвечу вопросом на вопрос. На каком этапе индустриализации мы находимся? Если мы говорим об индустриальном обществе, то вся мощь науки должна носить прикладной характер. Гуманитарная наука должна содействовать конкретным технологическим решениям и должна быть абсолютно прикладной. Например, когда в 90-х годах автозавод "ГАЗ" пришел в технологический тупик по развитию автомобиля "Волга", технологи завода совместно с социологами и маркетологами выявили нишу небольших грузовых автомобилей и фургонов, и в результате этого появилась новая модель – "Газель", которая дала новое дыхание заводу. Если мы считаем, что мы находимся в постиндустриальном обществе, то тогда – внимание переработке и новому качеству всех услуг. На первый план выходит человеческий капитал. Это тоже может быть – в ВВП России сфера услуг или третичный сектор экономики удельно занимает более половины всего объема ВВП. То есть добавленная стоимость формируется не только добычей полезных ископаемых и производством. Сфера услуг, в первую очередь, связана с клиентом, поэтому требуется клиентский подход, а значит, возрастают требования к принципам и технологиям гуманитарного свойства – менеджменту, коммуникациям, прогнозированию. Уже сейчас маркетинг двигается от традиционной модели 4Р в сторону маркетинга коммуникаций, где, по большому счету, цена не имеет значения, а где-то и продукт не имеет значения. Для движения в этих условиях мы должны быть нацелены на рост качества услуг. Приведу пример японской логистики – just-in-time. Это система поддержки малого бизнеса в производственном секторе, позволяющая сильно сокращать расходы из-за отсутствия необходимости содержать склады, потому что все подвозят вовремя. Но для российского сознания это вряд ли реализуемо, есть просто очень много факторов, которые влияют на подвоз. Могут задержать на таможне, автомобиль может остановить сотрудник ДПС, колесо может попасть в яму на дороге. Страна у нас огромная. Столько факторов может повлиять на этот процесс, что у нас это просто не применимо. Но мы можем разработать что-то другое в логистике, посмотреть на внедрение уже имеющихся практик, провести анализ имеющихся систем, которые работают на российском рынке, и их внедрить. Государству тоже нужно учиться разговаривать на такие сложные темы, как качество услуг, а не только про ВВП, надои и начесы. Ну а если мы идем еще дальше и видим себя в экономике знания, в четвертичном секторе, где в центре внимания находятся наука, интернет-технологии, глобальные технологии, то там еще сложнее – удельная доля человеческого ума, влияющая на ВВП, максимальная. С этим нужно уметь работать, нужно разрабатывать сложные управленческие, социальные отношения, которых сегодня даже подсмотреть негде. Но в потенциале – это мощь нашей страны. Это наше глобальное конкурентное преимущество и это то, в чем мы можем быть сильны. Возвращаясь к вопросу, что должна делать наука – соответствовать уровню задач и обеспечивать качественный уровень дискуссии. Власть должна доверять науке, наука должна быть компетентна, она должна предлагать новые механизмы организации труда, мыслить глобальными категориями. Я верю, что роль гуманитарной науки и предлагаемой ею технологий раскроется именно на том шаге.
– Ну а конкретный пример? Какой инструментарий может стать точкой опоры для технологического прорыва?
– Ответ прост – инновации. Но не только сам продукт инновации, а весь набор технологий вокруг него, набор инструментов, который связан с увеличением дохода и внедрением этого продукта. Для примера можно взять компанию Apple, которая стала флагманом инновационного и технологического прорыва. Где был рост? Планшеты и смартфоны. Возьмем 2004–2005 годы. Планшеты на тот моменты уже есть. Были американские, были японские планшеты, был украинский планшет (Marco Polo). И это были совершенно нормальные планшетные компьютеры, отвечающие сегодняшним технологическим запросам – там была камера, тачскрин, программный комплекс. Но технология в чистом виде не дала прорыва компаниям. Apple же сформировал продукт с новым "духом", когда технологии, легенда, удобство соединились в единое целое. И эти решения напрямую вообще не связаны с самой технологией производства элементной базы или с производством алюминиевого корпуса, хотя наверняка и там могут быть инновации. Мощь не только и не столько в технологии, сколько в управлении привычками потребителя. Сегодня чаще всего говорят о необходимости диверсификации экономики России в целом, когда нужны прорывные истории. И для формирования этих самых прорывных историй государству, как владельцу 60% всех денег страны, бизнесу, как практику, как инфраструктуре, которая осуществляет связь "последней мили" с потребителем, гуманитарным наукам, как теоретикам и исследователям, нужно сосредоточиться именно на этом – знании, кто такой потребитель, что ему нужно. Я уверен, что у нас в стране достаточно разработок, но нам эти разработки требуется упаковать.
– В этой связи другой вопрос. Как Вы думаете, каким образом нам нужно выстроить свои отношения в научной сфере, в технологической сфере, возможно, в образовательной сфере с внешним миром?
– В первую очередь нужно понимать то, что мир глобален, и это неизбежно. Конкуренция на уровне глобальных рынков – это то, что может сделать Россию сильнее. Нужно понимать, что при глобальном рынке миграция и иммиграция – это тоже неизбежность. И важно не пытаться ее остановить, а сделать так, чтобы на уехавших пятерых приехало в Россию десять специалистов еще более высокого уровня. Важно понимать, какие конкурентные преимущества мы можем предоставить этим людям, которые на самом деле очень требовательны. Они требуют экосистему, условия для творчества. Они могут требовать ощущения комфорта, ощущения безопасности, ощущения уверенности в завтрашнем дне. И это не обязательно деньги, это чувства. Это атмосфера открытости будущему и изменениям, без которой не могут существовать ни наука, ни прорывные технологии. Мы должны открыться миру, быть при этом уверенными в себе и в своих возможностях, помнить о прошлом, но работать на будущее.

Источник: Портал «Стратегия научно-технологического развития России»

Теги: Наука технологии инновации государственный заказ на науку прорыв