Сейчас сектору исследований и разработок не хватает квалифицированного заказчика

27 октября 2016

Дан Медовников, директор Института менеджмента инноваций НИУ ВШЭ

– Весной экспертами тематических групп активно велась работа по разработке Стратегии научно-технологического развития РФ. Какие приоритеты были выделены как важнейшие для страны?

– Один из главных приоритетов – это освоение территорий и пространств, причем в широком смысле. Это освоение и воздушного пространства, и шельфа, и так далее.

Второй важнейший приоритет для нашей страны – обеспечение достойных базовых стандартов жизни населения. Подчеркиваю: достойных базовых. То есть понятно, что у нас не будут все жить как в Швейцарии, но и не надо жить как в какой-нибудь бедной африканской стране. Мы должны

обеспечить некий базовый набор. Он сейчас не обеспечен, мы это знаем.

Третья тема – это здоровье нации. У нас остро стоит эта тема. Несмотря на некоторые достижения, есть проблемы с ранней смертностью, с болезнями, которые не должны иметь такое распространение в стране с нормальным уровнем здравоохранения. Это тоже проблема, которая имеет научно-технологические аспекты – например, создание и выпуск лекарств.

Четвертый приоритет – это комплексная безопасность, безусловно. Он включает в себя и безопасность отдельного человека, семьи. В более широком смысле это безопасность общества, страны, включая, например, информационную безопасность.

И, наконец, пятый приоритет – промышленный суверенитет и конкурентная способность национального бизнеса на глобальном рынке.

Важно, что предыдущие приоритеты без этого пятого недостижимы, им не получится следовать, потому что если у нас нет нормальной промышленности, собственных технологий производства, нет конкурентоспособности на глобальной арене, у нас будут проблемы и со всеми остальными приоритетами тоже. Мы не сможем себя ни лекарствами обеспечить, ни авиацией, необходимой для освоения территорий, и так далее и так далее.

– Чему нужно следовать в рамках этих приоритетов?

– Во-первых, на это и должна отвечать Стратегия в целом. Отчасти эти приоритеты там учтены. Вообще же вопрос не имеет какого-то простого ответа. Давайте сузим задачу и переформулируем: как сектор исследования и разработок может помочь в достижении вот этих целей, в следовании этим приоритетам? Если брать сектор исследований и разработок, то, конечно, сначала нужно поставить ему диагноз, насколько он вообще в состоянии реагировать на поставленные задачи.

– Диагноз есть?

– Диагноз есть. Он не слишком утешительный. И наша группа выделила три главные проблемы сектора ИиР, которые мешают ему работать эффективно и решать вот эти приоритетные задачи. Первая важнейшая проблема заключается в том, что сектор ИиР очень сильно оторван от реального сектора и вообще от жизни страны. Он достаточно закупорен, он живет какой-то своей

особой жизнью, несмотря на все попытки государства превратить науку в производительную силу. Ведь была построена национальная инновационная система, большие деньги были вложены, большая политика была вокруг этого развернута, начиная практически с начала нулевых годов, а совсем активная фаза пошла в середине нулевых.

– Каков Ваш диагноз нашей инновационной экономике? Какое сейчас положение дел?

– Об этом можно судить и по структуре ВВП, структуре экспорта, по статистике инновационной активности предприятий. У нас ситуация показывает, что наша экономика неинновационная.

По-прежнему очень сильно развиты сырье и первый передел, но вы сами это знаете, именно этим прежде всего мы представлены на мировом рынке. Всем остальным – в гораздо меньшей степени. Инновационно активных предприятий у нас меньше 10%.

– Но задел-то мы сделали – РВК, Сколково.

– Да, институты мы сделали. Была вот какая история: когда мы начали делать, другие страны уже прошли вперед по этому пути. Даже небольшие страны – например, Израиль, Финляндия, – которых привыкли приводить в пример как инновационно активных. И мы в течение нулевых и дальше десятых годов строили систему, заимствуя почти весь набор институтов и инструментов, которые предлагаются в мире и прежде всего в Европе.

Мы же начали со стандартных вещей – технопарки, научные парки, бизнес-инкубаторы; параллельно стали развивать венчурное финансирование; обратились к университетам как к площадкам инновационных стартапов; потом мы стали строить инногорода. Мы взяли на вооружение техплатформы, взяли на вооружение инновационные кластеры. Все это мы брали как инструменты, которые в мире были представлены. Своего ничего особо не предложили на самом деле. Это было такое институциональное заимствование. Мы просто брали институты и пытались укоренить их в нашей жизни.

– Результат есть?

– Во-первых, не так много времени прошло. На то, чтобы инновационная система заработала, надо хотя бы лет 25 лет. Через 5 лет она не появляется, потому что это все должно укорениться, заработать, должны появиться подготовленные кадры и так далее. 25 лет – характерный для этого промежуток. Если мы начали в середине нулевых, прибавьте 25 лет – получается, с 2030 года у

нас это, по идее, должно более-менее полноценно заработать. Но у нас политические циклы гораздо короче, и представителям нашей власти всегда нужно побыстрее. Поэтому все время происходят какие-то варианты перезагрузок, смены политики. И, честно говоря, это немножко мешает, потому что вся эта инновационная история – она долгая. Нужно длительное время, чтобы вырастить научную школу, ее нельзя вырастить за год, за два, за три. Похоже обстоит дело и с инновационными системами.

– А цели инновационной экономики – вырастить долгоиграющие конкурентные частные компании?

– Конечно. Потому что мы уже проходили чисто государственную экономику – это работает плохо и в итоге заканчивается печально.

– Сейчас есть предпосылки для роста компаний, для задела?

– Наша работа со стартапами привела к появлению довольно большого слоя малых инновационных компаний. Они есть, они работают, но они пока не внесли существенного вклада в экономику.

С другой стороны, у нас есть госкорпорации – мощные, большие даже по мировым меркам. Их пытаются принудить к инновациям с помощью специальных инструментов по программам инновационного развития и так далее. Но от этого компании не становятся инновационными. Что-то, конечно, меняется и у них, но очень медленно. На мой взгляд, была пропущена середина, а именно средние динамичные конкурентоспособные компании.

Мы по нашим исследованиям обнаружили, что мода на работу со средними быстрорастущими инновационными компаниями сейчас потихоньку завоевывает весь мир. Корейцы этим занимаются уже скоро 10 лет, а другие страны запустили подобные программы в последние 2–3 года.

Если вы смотрите на слой таких компаний в России, которые каждый год в течение многих лет растут, допустим, на 20% в год, – увидите, что они инновационны, у них большой ниокровский задел, у них оригинальные разработки, они пусть в узких нишах, но лидеры в этих нишах даже на

глобальном рынке. Это очень интересный слой. Он пока тонок в нашей экономике, но он есть. И если мы, например, создаем условия, чтобы они продолжали расти так же быстро дальше, то в итоге компании в течение 10 лет становятся уже крупными, глобальными игроками, с оборотами в

миллиарды долларов.

Если их будет хотя бы десятки, то у нас меняется экономика, она становится инновационной, конкурентоспособной на глобальном рынке. Более того, благодаря этим компаниям мы оказываемся способными следовать пятому приоритету.

– Насколько они широко представлены в России?

– Мы наблюдаем сотни таких компаний, а самых лучших из них – несколько десятков. Им примерно 20–25 лет. Они появлялись как стартапы в начале 90-х, как раз когда у нас случилась геополитическая катастрофа. Как они появились? Это советская научно-техническая элита, которая хотела в новых условиях как-то сохранить свои идеи, школы, лаборатории и попробовать их как-то применить в новых условиях. Они смогли этот научный багаж коммерциализировать. И, действительно, сейчас у этих компаний на миллиарды рублей продажи. То есть они решили задачу, которую обычно решает национальная инновационная система.

И сейчас опросы показывают, что такие компании мало пользовались теми инструментами, которые предлагало государство, а в ранних фазах их развития инструментарий просто отсутствовал. Многие из них использовали Фонд Бортника, потому что он довольно рано был образован.

– Да, это здорово, что они есть. Но что Вы предлагаете – оказать им поддержку, для того чтобы они стали крупными?

– Что делать с такими средними успешными компаниями? Европа считает, что нужны мягкие формы – консалтинг, помощь в работе на внешнем рынке, менторские программы и так далее.

Есть подход восточный – догоняющих экономик: Кореи, Тайваня, Малайзии, с прошлого года Казахстана. Они стараются искусственно подтолкнуть эти компании. Они включают специальные госпрограммы, выделяют довольно большие государственные деньги на развитие. Наверное,

истина где-то посередине.

Нашей компании, чтобы она дальше быстро росла, нужно решить несколько проблем. Первая проблема – ей нужны рынки для сбыта технологической продукции. Как правило, в России они очень ограниченны. Соответственно, можно решить эти проблемы двумя способами: либо этот спрос должно предъявить государство через госкорпорации, через госзаказ. У нас этот рынок

достаточно жестко поделен.

А другой вариант – это работа на глобальном рынке. На нем у компаний возможности расширяются многократно. Но здесь нужна помощь. Наше государство пока только начинает помогать: включаются торгпредства, созданы институты по поддержке экспорта.

И еще, у компаний есть проблема с длинными дешевыми деньгами – у них большие вложения в НИОКР, инновационные продукты, подверженные высоким рыночным рискам, а ставки по кредитам высокие. Поэтому они развивались за счет собственных средств, но при переходе в разряд крупного бизнеса это делать все труднее и труднее.

И еще одна проблема связана с системой управления такой компанией, она связана с ее историей и зачастую больше подходит для малой инновационной компании.

Эти компании сделали большое дело: сектор исследований и разработок, причем еще советский, связали с рынком. Они это сделали, у них получилось. Причем без больших ресурсов, политических и финансовых. Мне кажется, их опыт бесценен для повышения эффективности нашего сектора исследований и разработок.

– Как Вы видите взаимодействие между наукой и государством через 5–10 лет?

– Оптимистический сценарий – это то, что у нас в секторе исследований и разработок увеличится доля частного капитала и частного бизнеса. Подрастут технологические компании, которые будут уже предъявлять спрос на инновации. В проекте Стратегии научно-технологического развития России как целевой показатель обозначен паритет частного и государственного финансирования. Сейчас сектору ИиР не хватает квалифицированного заказчика. Когда у нас появится достаточно крупный технологический бизнес, он сможет предъявить спрос и он будет вкладываться, будет инвестировать в разработки, в исследования, как это происходит во всем мире. Его доля должна стать большой. Сейчас львиная доля финансирования сектора ИиР – от государства, которое, по сравнению с советским периодом, черты квалифицированного заказчика во многом утратило. А должна сократиться доля государства, увеличиться доля частного бизнеса, но при этом общее финансирование этого сектора должно расти.

Пессимистичный сценарий – продолжится движение вниз, и мы окажемся на периферии развитой части мира, так и не освоив свои территории, понизив уровень жизни, с трудом обеспечивая собственную безопасность, со слабой экономикой, пребывающей в полной технологической зависимости от развитых стран.

Источник: Портал «Стратегия научно-технологического развития России»

Теги: Стратегия научно-технологического развития Стратегия НТР Медовников